Неточные совпадения
Недаром порывается
В Москву, в новорситет!»
А Влас его поглаживал:
«
Дай Бог тебе и серебра,
И золотца,
дай умную,
Здоровую жену!»
— Не надо мне ни серебра,
Ни золота, а
дай Господь,
Чтоб землякам моим
И
каждому крестьянину
Жилось вольготно-весело
На всей святой Руси!
— Семьсот, семьсот, а не пятьсот, сейчас, сию минуту в руки! — надбавил Митя, почувствовав нечто нехорошее. — Чего ты, пан? Не веришь? Не все же три тысячи
дать тебе сразу. Я
дам, а ты и воротишься к ней завтра же… Да теперь и нет у меня всех трех тысяч, у меня в городе дома лежат, — лепетал Митя, труся и падая духом с
каждым своим словом, — ей-богу, лежат, спрятаны…
Первая задача исчерпывает собой положительное содержание «язычества» [Ап. Павел в речи в Афинском ареопаге, обращенной к язычникам,
дает такую картину религиозного процесса: «От одной крови
Бог произвел весь род человеческий для обитания по всему лицу земли, назначив предопределенные времена и пределы их обитания, дабы они искали
Бога, не ощутят ли Его и не найдут ли, хотя Он далеко от
каждого из нас: ибо мы Им живем и движемся, и существуем, как и некоторые из ваших стихотворцев говорили: мы Его и род» (Деян. ап. 17:26-8); сродная мысль выражается им же: «Что можно знать о
Боге, явно им (язычникам), ибо
Бог явил им.
— Дураком родился, дураком и помрешь, — грозно вскрикнул Марко Данилыч и плюнул чуть не в самого Белянкина. — Что ж, с
каждым из вас к маклеру мне ездить?.. Вашего брата цела орава — одним днем со всеми не управишься… Ведь вот какие в вас душонки-то сидят. Им делаешь добро, рубль на рубль представляешь, а они: «Векселек!..» Честно, по-твоему, благородно?..
Давай бумаги да чернил, расписку напишу, а ты по ней хоть сейчас товаром получай. Яви приказчику на караване и бери с
Богом свою долю.
— Духом не мятись, сердцем не крушись, — выпевала Катенька, задыхаясь почти на
каждом слове. — Я,
Бог, с тобой, моей сиротой, за болезнь, за страданье духа
дам дарованье!.. Радуйся, веселись, верна-праведная!.. Звезда светлая горит, и восходит месяц ясный, будет, будет день прекрасный, нескончаемый вовек!..
Бог тебя просвятит, ярче солнца осветит… Оставайся,
Бог с тобою, покров Божий над тобою!
Торговля не
Бог знает какие барыши ей
давала, но то было тетке Арине дороже всего, что она
каждый день от возвращавшихся с работ из города сосновских мужиков, а больше того от проезжих, узнавала вестей по три короба и тотчас делилась ими с бабами, прибавляя к слухам немало и своих небылиц и
каждую быль красным словцом разукрашивая.
— Лизавета Егоровна такая честная и непорочная в своем поведении девушка, каких
дай нам
бог побольше, — начал он,
давая вес
каждому своему слову, но с прежнею сдержанностью. — Она не уронила себя ни в каком кружке, ни в коммерческом, ни в аристократическом.
Никто явно не просит, но все, словно по команде, возглашают:"
Дай бог счастливо!"Вы чувствуете, что
каждый из этих людей, по-своему, содействовал факту вашего отъезда и, следовательно,
каждый же имеет на вас какое-то право.
— Настоящее блаженство состоит, — отвечал Имплев, — в отправлении наших высших душевных способностей: ума, воображения, чувства. Мне вот, хоть и не много, а все побольше разных здешних господ,
бог дал знания, и меня
каждая вещь, что ты видишь здесь в кабинете, занимает.
Александр Иванович зачитал: в дикции его было много декламации, но такой умной, благородной, исполненной такого искреннего неподдельного огня, что —
дай бог, чтобы она всегда оставалась на сцене!.. Произносимые стихи показались Павлу верхом благозвучия; слова Федры дышали такою неудержимою страстью, а Ипполит — как он был в
каждом слове своем, в
каждом движении, благороден, целомудрен! Такой высокой сценической игры герой мой никогда еще не видывал.
Каждое слово,
каждый лесной шорох как-то чутко отдаются в воздухе и долго еще слышатся потом, повторяемые лесным эхом, покуда не замрут наконец
бог весть в какой
дали.
— Да, воришка Медиокритский… Он теперь главный ее поверенный и
дает почти
каждую неделю у Дюссо обеды разным господам, чтоб как-нибудь повредить мне и поправить дело князя, и который, между прочим, пишет сюда своему мерзавцу родственнику, бывшему правителю канцелярии, что если им
бог поможет меня уничтожить, так он, наверное, приедет сюда старшим советником губернского правления!
Положение было рискованное: жених
каждую минуту мог упасть в обморок, и тогда
бог весть какой все могло принять оборот. Этого опасалась даже сама невеста, скрывавшая, впрочем, мастерски свое беспокойство. Но как часто бывает, что в больших горестях человеку
дает силу новый удар, так случилось и здесь: когда священник, глядя в глаза Висленеву, спросил его: «имаши ли благое произволение поять себе сию Елену в жену?» Иосаф Платонович выпрямился от острой боли в сердце и
дал робким шепотом утвердительный ответ.
И когда однажды наш друг-сыщик объявил, что не дальше как в тот же день утром некто Иван Тимофеич (очевидно, влиятельное в квартале лицо) выразился об нас: я
каждый день
бога молю, чтоб и все прочие обыватели у меня такие же благонамеренные были! и что весьма легко может случиться, что мы будем приглашены в квартал на чашку чая, — то мы целый день выступали такою гордою поступью, как будто нам на смотру по целковому на водку
дали.
Что ты думаешь теперь делать? Останешься ли в деревне, или переедешь в Петербург? Тебе надобно соединиться где-нибудь с Марьей Васильевной — вместе вам будет легче: одиночество
каждому из вас томительно.
Бог поможет вам помириться с горем и
даст силы исполнить обязанности к детям, оставшимся на вашем попечении.
— Это он опять на ловлю… вот жизнь-то анафемская! И
каждый день так… Придет: ну, слава
богу, изловил! посидит-посидит, и вдруг окажется, что изловил да не доловил — опять бежать надо! Ну, и пускай бегает! А мы с тобой
давай будем об чем-нибудь партикулярном разговаривать!
— Князь Димитрий!.. — сказал боярин Мансуров. — Пристало ли тебе, хозяину дома!.. Побойся
бога!.. Сограждане, — продолжал он, — вы слышали предложение пана Гонсевского: пусть
каждый из вас объявит свободно мысль свою. Боярин князь Черкасский! Тебе, яко старшему сановнику думы нижегородской, довлеет говорить первому; какой
даешь ответ пану Гонсевскому?
— О! я буду молить
бога дать мне уразуметь все, что есть прекрасного, дорогого в любви на земле и в небе, соберу в груди моей все сокровища ее, весь мир любви, отрою все заповеданные тайны ее и буду истощать их для тебя, милый друг! Сердце научит меня находить для тебя новые ласки,
каждый день изобретать новые.
— Что ж?.. Прожили… как
дай Бог всякому… А что бездетны были — не ее вина… Я теперь бобыль. И утешение нахожу в созерцании, Василий Иваныч… Вот почему и к лесу моя склонность все растет с
каждым годом.
—
Дай бог тебе счастье, если ты веришь им обоим! — отвечала она, и рука ее играла густыми кудрями беспечного юноши; а их лодка скользила неприметно вдоль по реке, оставляя белый змеистый след за собою между темными волнами; весла, будто крылья черной птицы, махали по обеим сторонам их лодки; они оба сидели рядом, и по веслу было в руке
каждого; студеная влага с легким шумом всплескивала, порою озаряясь фосфорическим блеском; и потом уступала, оставляя быстрые круги, которые постепенно исчезали в темноте; — на западе была еще красная черта, граница дня и ночи; зарница, как алмаз, отделялась на синем своде, и свежая роса уж падала на опустелый берег <Суры>; — мирные плаватели, посреди усыпленной природы, не думая о будущем, шутили меж собою; иногда Юрий каким-нибудь движением заставлял колебаться лодку, чтоб рассердить, испугать свою подругу; но она умела отомстить за это невинное коварство; неприметно гребла в противную сторону, так что все его усилия делались тщетны, и челнок останавливался, вертелся… смех, ласки, детские опасения, всё так отзывалось чистотой души, что если б демон захотел искушать их, то не выбрал бы эту минуту...
«А все
Бог… — неслось в его уме. — Кто бы мог ожидать такой перемены в судьбе атамана волжских разбойников? Князь… Чай, теперь на Москве
каждый боярин выдал бы за него дочь свою с радостью. А Аксюша-то сама себя посватала. Поди ж ты, верна, значит, пословица: «Суженого конем не объедешь». Только бы были счастливы!.. И будут,
бог даст, будут!»
— Врач все равно что священник: оба
дают обет служить
богу, обещая служить человечеству;
каждый у алтаря своего должен предстать чистым и непорочным. Если же, — прибавил Антон, — могу своим присутствием расстроить ваши удовольствия, так я готов удалиться.
Сегодня праздник, завтра, в субботу, убирать рожь, возить сено, а потом воскресенье, опять праздник;
каждый день погромыхивал дальний гром; парило, похоже было на дождь, и, глядя теперь на поле,
каждый думал о том,
дал бы
бог вовремя убраться с хлебом, и было весело и радостно, и непокойно на душе.
— Стало быть, вы веруете, — продолжал я, — что будет Страшный суд и что мы
дадим ответ
богу за
каждый свой дурной поступок?
— Ради
бога, ради всего святого, не говорите вы о том, что уже известно всем и
каждому! И что за несчастная способность у наших умных, мыслящих
дам говорить с глубокомысленным видом и с азартом о том, что давно уже набило оскомину даже гимназистам. Ах, если бы вы исключили из нашей супружеской программы все эти серьезные вопросы! Как бы одолжили!
Глафира Фирсовна. Да я и не откажусь лишний раз пообедать; беда не большая, стерпеть можно. Совсем не обедать нездорово, а по два да по три раза хоть бы
каждый день
бог дал.
Анна Петровна (смеется). Цветы повторяются
каждую весну, а радости — нет. Кто мне сказал эту фразу?
Дай бог память… Кажется, сам Николай сказал. (Прислушивается.) Опять сова кричит!
Соня не знает, что я пишу эти горькие страницы. По-прежнему
каждый день она сидит у моей постели или кресла. Часто заходит ко мне и мой друг, мой бедный горбатый. Он очень похудел и осунулся и большею частью молчит. Соня говорит, что он упорно работает…
Дай Бог ему счастья и успеха!
Будь счастлива, моя милая, моя дорогая, единственная. Благослови тебя
Бог за всю любовь, что ты
дала мне, за твою нежность и снисходительность, за
каждое прикосновение твоей милой и любимой руки. Не плачь обо мне. Панихиду отслужи одну за троих: за Лидочку, за Павлушу, воина убиенного, и за меня. Тела моего не жди и не ищи, его далеко унесет в глубокое море. Прощай. Прощай!
— А я к себе доктора жду обедать, — сказал Иван Иваныч. — Обещал с пункта заехать. Да. Он у меня
каждую среду обедает,
дай бог ему здоровья. — Он потянулся ко мне и поцеловал в шею. — Приехали, голубчик, значит, не сердитесь, — зашептал он, сопя. — Не сердитесь, матушка. Да. Может, и обидно, но не надо сердиться. Я об одном только прошу
бога перед смертью: со всеми жить в мире и согласии, по правде. Да.
— Послушайте, а если я, положим, объявлю конкурс, что если кто вылечит, то получит пятьдесят тысяч? Как вы думаете, а? Впрочем, пока напечатаешь, пока… то успеешь раз десять взбеситься. Я готов теперь всё состояние отдать! Вылечите меня, и я
дам вам пятьдесят тысяч! Займитесь же ради
бога! Не понимаю этого возмутительного равнодушия! Поймите, что я теперь
каждой мухе завидую… я несчастлив! Семья моя несчастна!
— Живешь Христа ради, а скотов держишь, — продолжал кум. — Мне овса не жалко…
Бог с тобою, но уж больше, брат, того… начетисто
каждый день
давать. Конца края нет твоей бедности!
Даешь,
даешь и не знаешь, когда всему этому конец придет.
Он шагу в жизни не сделал без пользы для себя и два фортеля в этом случае употреблял: во-первых, постоянно старался представить из себя чиновника высшего образования и возвышенных убеждений и для этого всегда накупал иностранных книг и журналов и всем обыкновенно рассказывал, что он то, се, третье там читал, — этим, собственно, вначале он обратил на себя внимание графа; а потом стал льстить ему и возводил графа в какие-то
боги, и тут же, будто к слову, напевал ему, как он сам целые ночи проводит за работой и как этим расстроил себе грудь и печень; ну, и разжалобит старика: тот ему почти
каждый год то крест, то чин, то денежную награду
даст, то повысит в должности, и я убежден даже, что он Янсона подшиб, чтобы сесть на его место.
— Почесть что
каждый год, что вот я ни живу;
бог знает, отчего это! Кто говорит, что пахать начнут, пласт поднимут, так земля из себя холод
даст, а кто и на черемуху приходит: что как черемуха цветет, так от нее сиверко делается…
Бог знает, как и сказать.
Ну, думаю, голубчик, не знаю, как при тебе пойдет, а вот тебе на первых порах следует
дать сдачи, чтобы ты не завирался, и тотчас же пишу к барину письмо совсем в другом духе и объясняю прямо, что донесения нового управителя вовсе несправедливы, что по имению, как досконально известно мне по моей службе, никаких не было особых злоупотреблений, и что оно управлялось так, как
дай бог, чтобы управлялось
каждое заглазное имение, и вместе к тому присоединяю, не то чтобы прямо, а так стороной, давешнюю мою сентенцию, которую и вам высказал, что я, с своей стороны, считаю совершенно безвыгодным заменять бурмистров из мужиков управителями, ибо они в хозяйственных распоряжениях очень неопытны, да и по нравственности своей не могут быть вполне благонадежны.
— Только, ради
бога, не говорите маме… Вообще никому не говорите, потому что тут секрет. Не
дай бог, узнает мама, то достанется и мне, и Соне, и Пелагее… Ну, слушайте. С папой я и Соня видимся
каждый вторник и пятницу. Когда Пелагея водит нас перед обедом гулять, то мы заходим в кондитерскую Апфеля, а там уж нас ждет папа… Он всегда в отдельной комнатке сидит, где, знаете, этакий мраморный стол и пепельница в виде гуся без спины…
Помолчав немного и видя, что я еще не уснул, он стал тихо говорить о том, что скоро, слава
богу, ему
дадут место, и он наконец будет иметь свой угол, определенное положение, определенную пищу на
каждый день…
— Нет, нет!
Дайте мне поцеловать! — сказала она, хватая его за руку и жадно целуя ее три раза. — Как я рада, святой отец, что наконец вижу вас! Вы, небось, забыли свою княгиню, а я
каждую минуту мысленно жила в вашем милом монастыре. Как у вас здесь хорошо! В этой жизни для
бога, вдали от суетного мира, есть какая-то особая прелесть, святой отец, которую я чувствую всей душой, но передать на словах не могу!